Нгуен Хоанг Ха Ми
Дайте билет в детство

Автор: Нгуен Нят Ань
Переводчица: Нгуен Хоанг Ха Ми


Одним словом, прошёл один день.

В один день я вдруг осознал, что жизнь очень скучна и тосклива.
Мне было тогда восемь.
Я и позже не раз находил жизнь унылой, когда в пятнадцать провалил экзамен, остался без девушки в двадцать четыре, был безработным в тридцать три и срывал свои плоды успехов в возрасте сорока.
Но в восьмилетнем возрасте есть и свои разочарования.
В этот день у меня почему-то возникла мысль, что в жизни больше нечего ожидать.
Только спустя много лет я узнал, что философы и теологи до сих пор суетятся в поисках смысла жизни и всё равно ничего толком не находят, даже если все мы будем ждать до Марокканского Нового Года. (Примечание: вьетнамцы используют «Марокканский Новый Год» в смысле «долго, очень долго»).
Но, когда мне было восемь, я знал, что в жизни уже нет ничего нового, что бы я мог открыть.
По-прежнему тот же солнечный свет льёт изо дня в день. Та же чёрная мантия окутывает каждую ночь. На крыше и на листочках в саду ветер воет своим свистом. Птицы поют по-птичьи. Кузнечики стрекочут по-кузнечьи, курицы кудахчут по-куриному. Одним словом, жизнь просто старинная.
А моя жизнь даже старее. Каждую ночь перед сном я точно знаю, что завтра меня будет ожидать.
Что ж, давайте я вам расскажу: утром я должен буду изо всех сил просыпаться, хотя меня всё равно будет клонить ко сну. Естественно, перед этим я буду притворяться, что сплю, и пускай мама будет звать до хрипоты, а затем трясти меня, но, конечно, я также бессовестно буду лежать, подобно бревну, до тех пор, пока она не начнёт щекотать мои пятки. Когда мои ноги наконец-то коснуться земли, мне придётся умываться и чистить зубы, в общем, заниматься всякой гигиеной перед тем, как меня прижмут ко столу, где я что-то вяло буду чавкать, что мне обычно не по вкусу. Моя мама всегда заботится о здоровье и выражает эту заботу тем, что заставляет меня (и всю семью) употреблять питательную пищу, когда я только люблю поглощать то, что она считает абсолютно бесполезным, например, лапшу быстрого приготовления.
Заботиться о здоровье-то хорошо, и с возрастом эта забота доказала свою правоту. Никто не сможет подтвердить, что такая забота бесполезная. И я в том числе. Когда я повзрослел, журналисты спросили, что меня больше всего интересует: здоровье, любовь или деньги? Я сначала много говорил о любви, а потом ещё больше – о здоровье. Я проигнорировал деньги, хотя сам осознаю, что это нечестно: деньги никогда не признавали самой главной заботой людей, хотя они ежедневно бежат за подарками для любви и за лекарствами для здоровья.
Ну, ладно, это взрослая тема – об этом попозже. А я, в свои восемь, лишь помню, что не любил есть полезную еду. Но, конечно же, меня заставляли её есть, и я это делал, неохотно и лениво, и это была причина, почему моя мама всегда причитала обо мне.
Закончив завтрак (ничего радостного в этом нет), я поспешно отправляюсь на поиски своих учебников, чтобы запихнуть их в свой портфель: возьму один учебник с телевизора, другой – с холодильника, вырою из кучи одеял и подушек третий, и, естественно, всегда что-то забыв, я бего во всю прыть из дома.
Школа находилась рядом с моим домом, поэтому я всегда добирался пешком, но, по правде говоря, мне никогда не удавалось насладиться этой прогулкой. Мне всегда приходилось бежать. Потому что я всегда вставал поздно, умывался поздно, завтракал поздно и транжирил много времени на поиски учебников. Насчёт этого мой папа всегда говорил: «Сынок, я в твои годы всегда аккуратно собирался перед сном, чтобы на следующее утро мне оставалось бы лишь тащить с собой портфель». Но когда он был «в мои годы», меня и на свете белом-то не было, чтобы проверить всё сказанное, потому что будь и я в его возрасте сейчас, я бы несомненно повторил бы это и моему сыну, что только что сказал мой папа – про учебники перед сном и про кучу других вещей, которых я ни капельки не делаю. Эх, с такими вещами никогда не требуйте доказательств. Иногда по какой-либо причине мы вынуждены придумывать всякие небылицы. Мы будем повторять этот выдуманный рассказ до тех пор, пока не забудем, выдумали ли мы его или нет, и затем, если мы за некоторое время продолжим это повторять много раз, то и впрямь будем верить, что всё так на самом деле и было. Это даже больше, чем простая вера, это необоснованная вера, практически убеждение. Как математики верят в постулат Евклида или христиане верят в воскресение Иесуса Христа.
Ой, но это снова проблемы взрослых.
А я продолжу свой рассказ, когда мне было восемь.
Итак, выйдя из дома ненадолго, я дохожу до школы.
В классе я всегда сижу на последней парте. На последней парте можно болтать, ссориться, щипаться или дурачиться сколько угодно без замечания учительницы, но что для меня было самым привлекательным в этом тёмном месте, так это то, что меня редко вызывали к доске.
Это имеет свою закономерность. Вспомните, ведь у вас есть очень много друзей, вы дорожите многими людьми, но вы ведь не всегда о них помните. Наша память слишком мала, чтобы запоминать много лиц или имён, и только когда мы их встречаем на улице или, к примеру, на газетных объявлениях, то мы их вспоминаем и растроганно восклицаем: “Ох, давно я его не видел. В прошлом году я был на мели, так он мне одолжил пятьсот тысяч!”.
То же самое и с нашей учительницей. Как же она может помнить обо мне и вызывать меня к доске, когда она не может даже меня увидеть в толпе роющихся голов и шей перед собой.
И так каждый день я там сижу, вполголоса болтаю и верчусь одновременно, до смерти ожидая звонка на перемену.
В годы, которые культурные люди называют, «проведённые за школьной партой» (я же открыто называю это «заключением в классе»), мне никакой предмет не нравился: ни математика, ни правописание, ни чтение, ни диктанты. Я любил только перемены.

Перемена, возможно, самое прекрасное, что выдумали взрослые для детей. Перемена – значит, золотые слова учителей плавно и быстро, как ветер, ускользают из нашей памяти. Перемена, значит, дверцу клетки отворили (хотя, конечно, потом нехотя приходится снова туда залезать), значит, всласть вдыхай воздух свободы.
На протяжение всех школьных лет я и мои друзья пользовались этими редкостными моментами свободы для футбола, попрыгунчиков, но чаще всего – для догонялок, драк или борьбы, до тех пор, пока никто уже не будет похож на образцового ученика, то есть локти будут исцарапаны, глаза все с фингалами, ноги хромают, а одежда выглядит хуже половой тряпки.
Почему же я тогда не внёс время, когда нам нужно уxодить домой. Потому что возвращение домой означает то же самое, что и перемещение из одной тюремной камеры в другую, будто заключенных перемещают из одного лагеря в другой, и ничего в этом хорошего нет.
Я нисколечко не преувеличиваю, потому что моё ежедневное приветствие у переулка – это всегда мамино взволнованное лицо, и разъярённое папино.
- Боже мой, ну почему каждый день ты возвращаешься совсем никаким?
В общем, моя мама говорит что-то наподобие такого, с тревожным голосом, в то время ощупывая мои локти, истекаемые кровью, будто проверяя, скоро ли они выпадут из моего тела или нет.
Мой папа же говорит совсем по-другому, очень похоже на огнебрызжащего дракона:
- Опять дрался, негодяй, да?
- Я не дрался. Мои друзья били меня, а я отбивался.
Я лгал (хотя это было бы правдивее правды), и, когда мой папа приближался ко мне, с видом тайфуна десятибалльной шкалы на сушу, моя мама успела увести меня от него подальше:
- Дорогой, он и так уже весь разодранный!
Моя мама говорила так же утрированно, как и я; и я, насмеxаясь над этим, бежал за ней вслед.
После этого и так понятно, что мама заталкивает меня в ванную. И когда я уже чист и свеж, как буханка хлеба, только что вышедшая из печи, она начинает мазать меня разноцветными мазями, после чего я сразу становлюсь похожим на хамелеона.
Естественно, с того времени до ужина мне не позволялось выходить из дома, чтобы избежать всяческих манящих драк с ребятишками в посёлке – мои заслуженные противники, которые заменяли однокласссников.

И что же я делал в восьмилетнем возрасте после обеда?
Дневной сон!
В этом большом мире, наверно, есть очень много детей моего возраста, чьи родители просто привязывают к дневному сну, как привязывают коров к столбу, чтобы они не носились в разных местах, в результате чего прибегают соседи с шумными ругательствами.
А вообще дневной сон не приносит никакого блага для здоровья маленького восьмилетнего мальчика. Когда я вырос, я должен был признать, что дневной сон и вправду дороже золота для людей среднего возраста. С возрастом здоровье ухудшается. Много работы вызывает головную боль, ухудшение зрения, усталость в спине, дрожащие руки, и ночной сон – слишком малая доза, чтобы успешно починить эти поломки в организме. Если днём есть возможность вздремнуть на момент, то вечером ты будешь достаточно выспавшимся, чтобы не попасть молотком по руке или промахнуться, когда спускаешься по ступенькам.
Но, если ты пока лишь прожил восемь лет, то у тебя нет никакой причины, чтобы ценить дневной сон. Для тех народов, у которых нет привычки спать днём, у американев, например, дети тем более не находят никакого смысла залезать на кровать после обеда.
Конечно же, в восемь лет у меня не было такого мудрого взгляда. Но я всё же туманно осозновал, что, когда мой папа ложился спать, я тоже должен был это делать, как маленький барашек: если он не спит, то и пастух не может сомкнуть своих глаз.
Лежа рядом с ним на диване, я дёргался, томно вздыхал при мысли о кулачных боях, которые происходили снаружи между моими шаловливыми ребятишками.
- Не дёргайся! Так не заснёшь!
Сказал мой папа, а я притворился, что его послушался. Я больше не дёргался, но глаза мои всё равно были «настежь» открыты.
- Закрой глаза! Так не заснёшь!
Снова сказал мой папа, также неподвижно лежа, поэтому я думал, что он не видел мои открытые глаза, а просто угадал. К несчастью, он всегда оказывался прав.
Я закрыл глаза, дремая, мои ресницы всё ещё моргали, но я никак не мог заставить их перестать моргать.
Через некоторое время, папа спросил:
- Ты уже заснул?
- Ага.
Я ответил, наивно и послушно, легко попав в его ловушку.
И так я лежал некоторое время, трезвый, обиженный и грустный, а потом и заснул непонятно когда.
Когда я проснулся, мой жизненный путь уже был предначертан. Из кровати я направляюсь в ванну умываться, а из ванны прямиком иду к парте, чтобы осуществить очень скучное дело – домашнюю работу.
Иногда мне позволялось выбегать во двор с соседними детьми, но под надзором моей мамы (из какого-то загадочного места из окон, которое я по сей день ещё не открыл), я лишь смел играть в девчачьи игры, такие, как в классики или жмурки, в общем, в игры для плаксивых девчонок. (После, немного поумнев, я научился ныть, чтобы мама отпускала меня к соседям, благодаря чему я долгое время имел возможность делать то, что мне нравится).
Поиграв немного, я снова садился и с воем зубрил, чем больше зубря, тем больше забывая, но я продолжал это занятие, чтобы мама со спокойной совестью могла готовить ужин.
И с этой секунды моя жизнь становится бесконечно пресной.
Я уныло делал уроки в ожидании ужина. И, когда ужин был готов, я уныло ел, ожидая продолжения домашнего задания.
К телевизору редко когда я мог прикоснуться, казалось, он был элементом декорации. И так всегда, я мог вылезть из своей парты, только тогда, когда закончу все уроки на завтра.
Мой папа сам лично проверяет это. В отличие от матери, он настолько непреклонный, что, будь он полицейским, судьёй или налоговым инспектором, его бы стремительно повышали. Он никогда не отступает перед моими слезами, даже если я буду выглядеть как последний меланхолик, кого смерть ожидает лишь в одном шаге.
- Папа, я всё, - обычно начинаю я.
Он приближается и сомнительно кидает на меня взгляд:
- Уверен?
- Да, уверен!
Я поспешно отвечаю, и когда он начинает меня проверять, то я немедленно опровергаю это утверждение тем, что запинаюсь в тех местах, которые я думал невозможно забыть, даже если врезаться в пень.
- Учи заново!
Он пожимает плечами и отворачивается, сжимая газету в руках, тем самым говоря, что готов ждать меня, даже если ему придётся читать всё до последнего объявления, когда не останется чего-либо.
Судя по тому, как он размахивает газетой, я боюсь, он пойдёт даже дальше: похоже, если надобно, он прочитает газету второй раз или больше. Так подумав, я уткнулся в буквы, которые для меня сейчас стали смертными врагами, и это настроение останавливало меня от запоминания их.
Поэтому вы догадываетесь, что, выучив с горем пополам, то есть не очень хорошо, моё тело уже было бессердечно повержено силою сна, и, под взглядом жалости моей матери, я обычно плетусь в свою кровать косыми шагами, наполовину заснувший, наполовину бодрый. Итак, одним словом, прошёл один день.

@темы: "Дайте билет в детство"